БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ

Устная прнчеть была, естественно, не единственным материалом, из которого древнерусский, книгоед создавал литературные плачи. С эталонами таких плачей он повстречался в переводной с греческого языка повести: хронографическая Александрия, позже — сербская Александрия, Девгениево Деяние, Троянская сказка в литературной форме обработали те народные греческие лиро-эпические θρήνοί ,которые еще в дохристианскую эру развились из БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ плачей-импровизаций. Знакомство с этими переводными повестями оставило собственный след на российских книжных плачах.

В историческом повествовании старой Руси старший пример декорации плача книжной формулой, взятой из переводных светских плачей, находим в Ипатьевской летописи под 1179 г. в плаче „лепших людей новгородских" по князе Мстиславе Ростиславиче:1 „Добро бы ны, государе БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, с тобою умрети, створшему толикую свободу новгородьцем от поганых"— ср. в хронографической Александрии: „супруг некоторый", оплакивая умирающего Александра Македонского, пеняет: „добро же бы и нам с тобою умрети, сьтворьшему Макидон величавую свободу"."

В XIII в. повесть „о мужестве" Александра Невского припомнила плач мамы но похищенной Амиром дочери БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ из Девгениера Даяния. Создатель, оплакивая погибель Александра, восклицает: „Горе для тебя, бедный человече... како не упадета ти зеници вместе с слезами? Како же не урвется сердечко твое от корения?" (так в редакции Псковской летописи; поздний перечень искажает это чтение до неузнаваемости: „како не уверится сердечко твое из ксюша").3 В Девгениевом Деянии БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ этому соответствует восклицание мамы: „и урва ми сердечное корение".1 Вторично с той же формулой выражения горя, но уже взятой не конкретно из Девгениева Деяния, а через псковскую редакцию Жития Александра Невского, мы встретимся в повести „О псковском взятии" 1510 г.

Плач Роксаны по умершем Александре Македонском в сербской БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ редакции Александрии не оставил прямых следов в древнерусской книжности. Но гиперболическое выражение в нем горя вдовы, может быть, осталось не без воздействия на создателя „Слова о житии и о преставлении" Дмитрия Донского, когда он описывал горе княгини Евдокии и свою скорбь. Знак погибели российской народной причети —заход солнца — повстречался в этом БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ плаче с аналогичным образом: „Александре всего света царю! Остави мя в чюжих землях, сам яко солнце за землю заиде!" Воззванию княгини Евдокии за состраданием к окружающим: „старыя вдовы, потешайте мене, а младыя вдовы поплачиге со мною" (Новг. IV, стр. 359—360) — в плаче Роксаны соответствует более искусственный образ: „Земля БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ и солнце, горы и бугры, море и красныя польныя древы, плачете сейчас со мною, источите источники слез, наполните озера, горы напоите виталийские, ядовитыя мне те горы".2

В Казанском летописце в плаче „казанских жен и девиц" ситуация наводит на идея о воздействии на создателя 1-го из эпизодов „Повести о разработке БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ и попленении Тройском" (вошедшей в Хронограф редакции 1512 г.),3 напоминающего плач; „Екама королева" (Гекуба) пробует удержать Гектора от боя с Ахиллом: „молящи не изыти и спастися, плачющи и ятра отверзающи единою рукой, другою же сосца изношаше и глаголаше: о чадо, сих усрамися и мене самую помилуй, аще когда ти сосца сиа пр гдах БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, забыти творя щи детьскых скорбен, помяни убо воспитание оно и дари ми, еже пощадети ся самому". Супруга молит Гектора удержаться от поединка, демонстрируя на младенца-сына. В повести о Казанском королевстве соответственный эпизод читается так: „И плакахуся мамы сынов собственных, и власы простерши и перси своя БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ открывающи и нагия сосца показующи и возмутительно: о милая наша чада, помяните заболевания наша, еже родяще вас подъяхом, и еда млечныя устыдитеся и пощадите старость нашу и свою молодость предобрую помилуйте, престаните от брани сия и глав собственных не кладите всуе и с Столичным царем смиритеся. И вопиаху тако к БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ супругом своим катуны и горко плакахуся велми, красы и любве жен и деток собственных не забывати..."1

В поисках литературных украшений для плачей создатели древнерусских исторических повестей не ограничивались, естественно, материалом, который давали им только плачи переводных повестей. Даже элементы российского воинского стиля проникали время от времени в плачи. К БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ примеру, плач казанцев в Казанском летописце использовал поэтику повестей о разорении Рязани Батыем, где образ битвы-пира вызывает нередкие повторения метафоры: быть убитым— „выпить смертную (либо горькую) чашу"; так и казанцы, вспоминая в плаче свои нападения на российских, восклицают: „Приидоша бо к нам гости немилыя и наливают нам пити БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ горкую чашу смертную, ею же мы время от времени нередко черпахом им, от их же сами тая же горкая пития смертныя неволею иснием" (стлб. 157).

Но литературные элементы древнерусских плачей, вошедших в исторические повести, в значимой собственной части всходят также к традициям церковной лирики и, а именно, к приемам БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ тех плачей, которые давала средневековая российская церковно-панегирическая литература и ее макет — библейско-византийская литература.

Воздейстиия церковной фразеологии не избежала и устная похоронная по преимуществу причеть, так как она тесновато примыкала к церковному ритуалу погребения. Таким конкретно методом в народные причети, на фоне государственной символики погибели, в эпический рассказ об БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ умершем вплелись церковные мотивы: „светлое Христово воскресеньице", „молебны пречистой пресвятой да богородице", „ангелы архангелы", которые „протрубили во трубы золоченый", „Иисусова молитва" сетования на погибель, которая пришла поэтому, что „перед господом королем согрешили", воззвания к „попкам отцам духовныим" и т. п.1 В духовные же стихи полностью перебежали некие плачи церковной литературы.

Плачи БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ древнерусской светской литературы также поглотили в себя нечто от различных форм церковной лирики, начиная с молитвословий и кончая церковными плачами, потому для исследователя лиро-эпических плачей средневековой российской исторической литературы нужно четкое понятие о том, что занесла традиция российского и переводного церковно-лирического стиля в поэтику БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ книжного светского плача.

Византийская церковная лирика передала в русскую книжность разные формы выражения горестных настроений, вызванных гибелью либо сознанием несовершенства человека, его „греховности". 1-ое место посреди таких форм заняли песни-молитвы, связанные с различными моментами христианского ритуала погребения. Такими молитвами руководители христианской церкви пробовали вытеснить народные плачи, давно существовавшие БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ в старой Греции. Наикрупнейшие христианские поэты — Ефрем Сирин, Андрей Критский, Иоанн Дамаскин, Федор Студит,—используя стихотворные формы традиционной светской лирики, слагали песни-молитвы (частью составившие похоронный канон), в каких, в согласовании с христианским взором на погибель как на переход в наилучшую жизнь, — развивались мысли о суетности земных благ, выражалась надежда БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ на то, что погибший заслужит вечное блаженство; от имени самого погибшего вставлялись сетования его на свою греховную жизнь, просьбы молиться о прощении его грехов. Но и этим молитвенным песням нз чужды такие мотивы, которые в более либо наименее схожем виде слышатся и в народной причети: сожаление о том БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, что кончились радости визам, обращение к природе принять роль в горе, мемуары о жизни, воззвания живых к мертвецу и т. д.

Конкретно наличие в неких церковных плачах не только лишь религиозных настроений содействовало их широкому распространению и вне церковной обрядности. Показательна, к примеру, судьба во всех христианских литературах—и Востока и Запада БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ — темы плача богоматери над распятым Христом. Данная тема открывала широкий простор для развития чисто лирических мотивов — выражений материнского горя, мемуаров о отпрыску, воззваний к нему с просьбой взять к для себя и т. д. В русскую литературу был передан византийский канон „о плачи пресвятеи богородицы", сложенный Симеоном Логофетом БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ. В этом плаче-каноне содержится много неизменных мотивов похоронных плачей всех народов, в том числе и российских причетей, что, непременно,содействовало его усвоению русскими читателями. Просьба вымолвить слово, сожаление о том, что ушла удовлетворенность ее жизни; жалоба мамы, оставшейся в одиночестве; просьба взять ее к для себя в гроб БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ; воззвание к окружающим с просьбой поделить ее горе, изображенное гиперболически,— все эти мотивы были обычными ив российской народной причети.

Уже в XII в. Кирилл Туровский пользовался плачем Симеона Логофета в „слове на неделю третью по пасхе", 1 а в виршах-псальмах XVII—XVIII вв. более близкие к народной БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ причети мотивы этого церковного плача облечены в форму силлабического стиха. С переходом этих псальм в устную традицию „духовных стихов" происходит еще большее сближение темы Симеона Логофета с вдовьей иричетью. Церковный плач заходит и в стихи, посвященные теме „страстей", т. е. описанию экзекуции и погибели Христа, и в песенный рассказ БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ о плаче богоматери у креста. 2

Не наименьшую популярность в российской литературе и в устной традиции получил другой церковный византийский плач — так именуемый „плач Адама". В составе Триоди постной на Руси с начала письменности стала известной переведенная с греческого языка служба на „неделю сыропустную", в которую вошел поэтический канон Иосифа Студига БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ. Отдельные песни-стихиры этого канона, получившие в российской литературе заглавие „плач Адама", представляют собою лирические излияния „первого грешника" Адама, символизирующего в этом случае всякого грешника в деньки покаяния.

Как пример особо горьковатого плача-сетования на свою грустную судьбу, эти стихиры упоминаются в российской литературе, начиная с Моления Даниила Заточника БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, который, обращаясь к князю, гласит: „да не сосплачуся аз, лишен милости твоея, аки Адам рая". В Послании архиепископа новгородского Василия к владыце Тверскому Федору о земном рае цитируется одна из стихир покаянного канона: „изгнан бысть из рая плачася горко вопия: о раю пресвятый, иже мене ради насажденый и Евгы ради затвореный БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ! Помоли для тебя створшаго и мене создавшего, да некли твоих цветець насыщюся. Тем к нему Выручил глаголя: моего сотворения не хощю погубити» но хощю спасти и в разум настоящий привести..." Таким макаром, Василий цитирует не только лишь самый плач Адама, да и ответ Адаму, находящийся в церковной БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ стихире.

Были пробы связать эти цитаты конкретно с народным духовным стихом „плач Адама",1 но к тому же. Н. Жданов в литографированном издании собственного курса „Лекции по российской литературе. Духовные стихи" (СПб., 1893, стр. 51) справедливо указал на канон Иосифа Студита как на их источник. 1-ая бесспорная запись народного духовного стиха „плач Адама", выросшего БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ из церковной стихиры, относится к 1473 г. В Кирилло-Белозерском сборнике XV в. Гос. Публ. библиотеки (№9/1086) мы читаем последующий стих иод загла­вием „Стих старина запивом":

Плакася Адам пред раемо седя:

Раю мои, раю, красивый мои раю.

Мене бо ради сътворепъ еси,

И Евгы ради затворено бысте.

Оужь язъ не БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ пижю райскыя еда,

Оужь язъ не слышю гласа архзигильскаго.

Оувы мне порочному и безаконеному,

Господи, господи, не отоверзи меня погибошааго.

В самом построении стихир канона Иосифа Студита, непременно, были данные для того, чтоб их, без особенных конфигураций текста, переложить в ритмические стихи того специфичного типа, какой БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ представляли старенькые российские эпические песни. Вот почему переработка стихиры в стих связалась с напевом „старин", былевых песен. П. К. Симони справедливо отожествил слово „старина", в данном контексте, с современным северно-русским заглавием старенькых эпических песен, и растолковал название „старина запином таким макаром, что уже в XV в. духовный стих об Адаме пели БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, по последней мере в северно-русских областях, напевом старин-былин. Этот стих еще близок к тексту стихиры, но нее же и ритмически и стилистически уже отличается от неё. Различали его со стихирой российские книгоеды уже в XV в. Так, в рукописи сих пор (б. Румянц, музея, № 358) в БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ апокрифе „о вероисповедании Евгине" читаются две вставки, отсутствующие в греческом оригинале этого апокрифа и в юго-славянских перечнях его; одна из этих вставок, начинающаяся словами „а инде писано во святом писаньи", представляет близкий пересказ церковной.стихиры канона Иосифа Студита, а другая — отголосок стиха на ее тему: „раю мой, раю, пресветлый БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ раю, краса неизреченная мене ради создан еси, а Евги ради затворен еси. Милостиве, помилуй мя падшего".1

Библейские плачи Иосифа и Иакова отразились также в духовных стихах. Книжную базу имеет бытовавший в устной традиции плач Иосифа: „Кому повем печаль мою...", так же как и плач его над гробом мамы Рахили БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ: „Рахиль, Рахиль, не слышишь ли ..." либо „Увиждь, мати, Иосифа, восстань скоро ты из гроба..." Из литературного источника идет в устную традицию плач отца Иакова над кровавой одежкой Иосифа: „Как досадно бы это не звучало, как досадно бы это не звучало мне, Иосифе, утроба моя желанная..." Плач-молитву представляют сетования БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ Иосифа, бежавшего от супруги Понтефрия: „Боже, боже отец наших! Помози избыть из рук вражиих..."2 Выражения горестных настроений в этих плачах соединяются с рассказом о событиях, вызвавших скорбь. Исключительно в плаче Иосифа над гробом мамы есть обычный мотив похоронных причетей—желание лучше умереть, чем вытерпеть бедствия.

Короткие лирические плачи были БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ редчайшим приемом в византийских житиях. Совершенно не отыскали для себя отражения в российской агиографии византийские плачи родителей-язычников по детям-христианам, добровольно отдавшимся на мучения языческим властям либо ушедшим в монастырь от радостей земной жизни. Время от времени встречающиеся в переводных житиях плачи христиан обычно построены на 2-ух главных мотивах БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ: желании быстрее умереть, чтоб повстречаться с дорогим погибшим, и просьбе к нему вымолить эту скорую погибель. Только немногие из этих переводных плачен византийской агиографии разрастаются в значимые по объему эпизоды. В таких случаях в их можно отыскать и настроения, характерные народной причетн. Греческие θρήνοι отразились даже и БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ в церковной литературе, в особенности, когда это были плачи язычников.

К числу более развитых византийских плачей, обширно узнаваемых в древнерусской письменности, относятся два плача родителей об утонувшем ребенке, вошедшие в „слово о чудеси святого священномученика Климента папы Римского".1 В этом плаче горестные настроения родителей выражены в обыденных для причети БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ формах вопросов, обращенных то к умершему, как к живому; то к святому, покровительству которого ребенок, был поручен родителями; то к морю, поглотившему его, и т. д.: „О чадо мое драгое, кто ли на старость кормитель будет... Векую ты, святче, тако не сотвори, да бых с отпрыском своим погибла... О БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ чадо мое драгое, от кого сейчас услышу отцем кличем" и т. п.

Часть житийных плачей — по преимуществу биографического содержания, в других преобладает эмоциональное выражение горя, много нежных воззваний к умершему либо ушедшему. Конкретно в этой лирической части переводных плачей сложились отдельные формулы, перешедшие и в русскую литературу. Таково, к примеру, обыденное и БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ в российской литературе воззвание к оплакиваемому „свет глаз моих" (буквальный перевод с греческого „φŵς οφθαλμŵνν μου"). Через переводное житие Алексея человека божия в устные духовные стихи перебежали те мотивы этого жития, иа которых слагались плачи родителей и покинутой супруги Алексея узнавших о его погибели. В устной передаче эти плачи существенно расширились БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, приблизившись к народной причети.1

В российских житиях до XV в. плачи не сделались сколько-либо определенным композиционным элементом. В большинстве старших российских житкй сообщение о погибели святого сопровождается только описанием, время от времени гиперболическим, горя и плача окружающих, но самих плачей создатели не помещают (как и в БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ старшей российской летописи). Но в XV в. усиление чувствительности и внимания создателя к духовным переживаниям выразилось в том, что плачам и в агиографии уделяется существенное внимание, и они растут в необъятные лиро-эпические разделы житий нового стиля.

Епифаний Премудрый в житии Сергия Радонежского передал содержание плача монахов, в каком БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ главное место занижает список наград игумена Сергия, но упомянут и неизменный мотив похоронной причети—желание близких умереть вкупе с погребаемым: „плачем и рыданием съкру-шаахуся... ученик слез источники проливаахуся, кормчия отъщетившеся и учителя отъяти бывше, и отъчя разлучения не трьпяще, плакахуся, аще бы им массивно и съумрети им тогда с ним БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ".2

Неповторимый плач, переходящий в украшенную «похвалу, составленную из обычных стилистических формул, представляет „Плач пермьских людей" по Стефане епископе Пермском, в житии его, написанном также Епифанием Премудрым;3 Основное содержание этого плача — рассказ о реальных наградах Стефана как просветителя Пермской земли. Но этот исторический рассказ расцвечен классическими приемами панегирического БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ стиля, а именно, уже использованными в похвалах другим святым — просветителям: Владимиру Ι, Леонтию Ростовскому, Константину Муромскому. Плач пермских людей соединяется с типом похвалы „просветителю", сделанным еще в XI в. митрополитом Иларионом и создателем жития Владимира I. 1-ая же часть этого плача — лирические сетования осиротевшей Пермской земли.

В широком плаче ,,пермьских людей БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ" очень много определенного исторического содержания: натянутые отношения с Москвой, пробы епископа Стефана сделать мирные с ней дела, мемуары об епископе не только лишь как о церковном деятеле, да и как о „защитнике тепле" перед светскими властями, усмирявшем воинственных соседей Пермской земли, — все это фактические данные биографии епископа Стефана. И БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ обычный образ „стада", обреченного после погибели собственного епископа „заблужатися и скытатися по горам", успешно символизирует растерянность Перми в сложной политической обстановке сокрытой борьбы с Москвой. Риторичность плача, создаваемая бессчетными повторениями, нагромождением эпитетов, нисколечко не понижает, но, биографической ценности его. Собственной содержательностью этот плач припоминает севернорусские похоронные причети; горестные сетования тут оправданы БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ значительностью утраты, и в их выражении создатель избежал гиперболизма.

Еще риторичнее „плач церкви пермской", которым она оплакивает свою судьбу, как вдова, потерявшая супруга, „епископа", „богословиа венець". В этом плаче еще меньше определенного исторического содержания; зато обильно применена библейская фразеология — ссылки на пророков, на плач Рахили, Иосифа, Давида БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ царя, Манассии и других ветхозаветных лиц. Да и в этой риторике найдем неизменные формулы плачей: „Как досадно бы это не звучало мне, свете очию моею, камо зайде... как досадно бы это не звучало мне, сейчас язык мой прилнул горла моему... аще еси получил быти с избранными, аще еси приал милость божию БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ против труд твоих... аще имаши дерзновение к нему помолитися, преподобниче, о людей собственных" и т. п. С другой стороны, конкретно в плаче „овдовевшей" пермской церкви Епифаний Премудрый отразил яснее всего свое знакомство с устной причетью, о котором он упоминает, описывая безутешное горе церкви (см. выше, стр. 136): „Как досадно бы БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ это не звучало мне, свете очию моею, камо заиде... вмале повеселихся с ним... к кому же привергуся, да сотворит ми увещание, еже от печали утешение", в конце концов самое сопоставление собственного горя с вдовьим1— все эти мотивы отражают традицию и народных плачей, но они облечены книжником-ритором в иную БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ стилистическую форму.

Плач создателя, как и плач „пермских людей", наполовину представляет собой типичную похвалу, в первой же части заполнен сетованиями по умершем, которому создатель „время от времени бых досадитель", и поздними сожалениями о невозможности впредь воспользоваться наставлениями „хорошего кормника, правителя, наставника" — епископа Стефана. В плаче идет речь не столько БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ об умершем, сколько о слабости порочного создателя, которому не удалось дажо находиться при кончине наставника. Риторичный по выражению, этот плач своеобразием собственного содержания отводит создателя от обычных мотивов похоронных плачей.

Переход плача в похвалу смотрим и в житии Пафнутия Боровского, составленном в XVI в. Вассианом Саниным БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ (братом Иосифа Волонкого). Плач монахов над телом собственного игумена Пафнутия, при всей краткости, очень гиперболичен в изображении горя.2

В редакции жития Миши Клопского, составленной „по благословению преосвященного епископа Макария такого же преименитаго и славнаго Новаграда" для Четьих-Миней,3 сообщение о погибели святого сопровождается, как в житии Сергия (написанном Епнфанпем Премудрым), изображением общенародного БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ горя и пересказом плача, содержащего список наград покойного.

Другой тип российских житийных плачен XV—XVI вв. представляют те их эталоны, в каких похвала плюсам погибшего и выражение горя соединяются с молитвенными воззваниями.1

Все эти житийные плачи не много оригинальны и не составляют обязательного композиционного элемента в биографиях подвижников. Их БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ построение в значимой степени связано с манерой панегириков — „похвал" святым. Только в редчайших случаях по собственному нраву они напоминают народные причети, обычно же они держатся стиля „похвал" и молитвенных славословий.

Традиция церковных плачей, вкупе с фразеологией церковной лирики вообщем, за пределами фактически церковных жанров древнерусской литературы БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ просочилась сначала в полуисторический жанр княжеских житий. Уже в старшем княжеском житии Бориса и Глеба плачи содержат существенное количество приемов житийной горестной лирики, обильно пользуются эпитетами панегирической литературы, вводят много молитвенных воззваний. В тех частях плачей, которые сосредоточиваются на списке наград оплакиваемого князя, выдвигаются на 1-ый план его свойства примерного христианина, и БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ похвала им слагается в классическую формулу, которая навечно закрепится в княжеских похвалах-плачах и вне житийного жанра: „водителю слепым, одеже нагым, старости жезле" и т. д. В княжеских житиях вырабатывается и формула прославления князя-просветителя.

Церковно-панегирические элементы в плачах княжеских житий усиливались по мере того, как БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ вообщем этот жанр приобретал все более ясно выраженную форму обычного жития. Сближение плачей по канонизованным князьям с церковной лирикой становится в особенности приметным с XV в., когда историко-публицистический план княжеских житий белеет в новых исторических критериях, и переработки стремятся придать прославляемым церковью князьям вид обычных христианских подвижников.

Да и светская БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ историческая литература старой Руси отразила в лиро-эпических плачах, даже тесновато связанных с устной причетью, церковную стилистику, а время от времени и идеологию церковной литературы. Сначала в летописных плачах по князьям возникает похнала их христианским добродетелям, в какой самый список этих добродетелен определяется христианской моралью, а время от времени БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ церковная литература дает подсказку поэтический образ. К примеру, князя Андрея Юрьевича оплакивают как „отца сирым и кормителя, омрачным звезду свепюносну помрачаему" (Ипат., под 6683 г.). Создатель плача вдовы князя Романа Ростиславича (Ипат., под 1180 г.) строит похвалу на сравнении его с канонизованным князем Борисом, христианское имя которого было БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ также Роман. Потому в похчале подчеркнуты христианские добродетели Романа: „Царю мои благый, смиренный, смеренын, правдивый! Во правду для тебя наречено имя Роман, всею добродетелью сыи подобен ему... на бозе вся покладывая превожаше". Эгот плач механически перенесен в описание погребения князя Владимира Васильковича (Ипат., под 1289 г.), при этом имя пришлось БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ поменять, потому что христианское имя этого князя было Иван, и таким макаром скрытое за первой похвалой уподобление Романа святому Борису-Роману отпадает, и остается неясно, кому же „сыи подобен" оплакиваемый князь.

Ранешние повести о татарщине, сделанные под впечатлением народного бедствия, очень усилившего религиозные настроения, вообщем поменяли плачи молитвами о помощи либо БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ покаянными размышлениями. Когда же в рассказ об убийстве татарами ростовского князя Василька Константиновича был введен плач народа, то он повторил церковно-книжную формулу плача по князе Андрее Юрьевиче: „рыдаху же народа огромное количество правомерных, зряще отца сирым и кормителя отходящим, печалным утешение величавое, омрачным звезду светоносну зашедшу"

Тот же прием БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ подмены плача молитвой наблюдается время от времени во 2-ой редакции Сказания о Мамаевом побоище. К примеру, проводив величавого князя в поход, Евдокия ворачивается „во свои златоверхий терем", „в слезах не может слова прорещи и слезы льются аки речныя струя"; но заместо ожидаемого тут плача мы читаем молитву княгини.1 В БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ третьей редакции Сказания редактор строит плач князя Владимира Андреевича „на костех", когда он скорбит о пропавшем на поле битвы величавом князе,—на базе плачеи князя Глеба по отце и брате из житийного „Сказания" о Борисе и Глебе.

Своеобразно отразил свое знакомство с церковной литературой создатель Летописной БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ повести о Мамаевом побоище. Он выстроил два плача — жен российских, узнавших о приближении войск Мамая, и самого Мамая, побежденного на Куликовом поле, — на одном и том же книжном источнике — апокрифическом „Слове на рожество Христово о пришествия вълхвов".2 Создатель взял прототипом для обоих плачей широкий плач матерей малышей, убитых царем БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ Иродом, сохранив практически практически его стилистическую форму."3

Библейская фразеология отмечалась исследователями в плаче Сююн-бике в Казанском летописце: не считая того, плачи обеих королев — казанской и российской — использовали мотивы плача княгини Евдокии из „Слова о житии и о преставлении" Дмитрия Донского.4 Но необходимо подчеркнуть, что в плаче Сююн-бике этот источник существенно БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ переработан: создатель переводит в реалистический план метафорическое изложение собственного оригинала. В особенности типично, к примеру, отношение создателя к классическому воззванию „свет очию моею". Уже в плаче Евдокии из этого воззвания создалась несколько другая метафора: „камо заиде свет от очю моею". В плаче Сююн-бике имеем совершенно лишенное метафоричности БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ воззвание: „почто рано зайде краса твоя ото очию моею под черную землю". Тут все до максимума выяснено: заместо вопроса „камо"—прямое указание, что супруг ушел „под черную землю"; заместо метафоры „свет" — „краса" супруга. Опущена житийная метафора рано увядающего цвета, и из всей фразы осталось одно временное определение „рано". К книжным БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ источникам обоих плачей казанской королевы следует добавить житие княгини Ольги в редакции Степенной книжки, откуда взяты печальные размышления о ребенке-сыне, который не может еще быть поддержкой мамы, и о былой слане Казани.1

Необыкновенную группу древнерусских плачей, построэнных на библейской традиции, представляют плачи „земли" — страны, претерпевшего бедствия. Прототип БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ таких плачей находится в пророческих книжках Ветхого завета. Так, в книжке пророка Исайи (гл. XXIV) изображается рыдающая после войны земля—правительство: „Плакася земли и земнии высоции, земля бо беззаконие створи живущих деля на ней" и т. д. В книжке пророка Иеремии (гл. IX) плач о погибающем народе начинается восклицанием БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, повсевременно повторязшимся древнерусскими писателями в протяжении всего средневековья: „Кто даст глаое моей воду и очима моима источники слез, да плачюся денек и нощь..."

На библейской традиции изображения разоренного неприятелями страны в виде плачущей земли — вдовы построен плач Российской земли и полуисторической полулегендарной посести о Меркурии Смоленском, в том ее виде БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, какой известен нам по перечням XVI в., и, по воззрению исследователя, появился не позже первого десятилетии XVI в. В повести о Меркурии этот плач земли читается так: „общая наша колдуны земля жерлом стоняше глаголюще: Сынове, сынове русстии, аз зрю изъоставающи вас, чадолюбимых бывших мне. Чаде мои, чаде мои БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, прогневавшей господа собственного и моего творца Христа бога, вижю вас от пазухи люел отторгаемы и в поганьскиа руки немилостиво впадша вас праведным трибуналом божиям, иго оаботно имущих на плещах ваших. К тому бо аз, бедная вдова, бых. Что 1-ое сетую? Супруга ли либо возлюбленных чад, вдовьство же менит БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ запустение монастырей и святых церквей и градов многых. К тому же не терплю жалости моея лютыя сеа неудачи, взопию к творцю общему господу богу: боже, сотворивыи вся..." (следует молитва о прощении согрешивших людей).1

Фактически плачем тут может быть названа только 1-ая часть — описание запустения и разорения Российской земли после нашествия татаро БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ-монголов. Это обыденное для эпической части плача-причети описание событий, вызвавших горестное настроение; но своеобразен самый план, прямо за пророческими книжками, представить скорбящее правительство в виде плачущей вдовы-земли.2

Ф. И. Буслаев считал этот плач земли Российской „одним из драгоценнейших памятников российской поэзии черных времен татарщины", хотя и БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ связывал самый образ плачущей земли не с народным „сказочным представлением о мамы сырой земле", а с олицетворением земли в виде дамы, пришедшим на Русь из Византии и в литературных монументах и в изобразительном искусстве.3

Сначала XVI в. образ плачущей земли—страны был использован и в повести „Взятие Псковское БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ", описывавшей присоединение Пскова к Москве в 1510 г.4 Плач Пскова, вставленный в эту повесть, соединяется с исторической частью вопросом создателя: „О славнейши во градех, величавый Пскове, почто бо сетуеши, почто бо плачеши?". На это „отвеща град Псков: како ми не сетовати, како ми не плакати? Прилетел на мене многокрильный орел, исполнь крыле БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ нохтеи, и взя от мене кедра древа Ливанова". Последующее за этим горестным возгласом описание разорения Пскова совместно с обличением псковичей в грехах, представляет собой в значимой части близкое проигрывание 1-го из назиданий Серапиона Владимирского.1 Таким макаром, основная часть плача Пскова состоит из библейского вида, символизирующего в этом случае БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ падение псковской „вольности". Этот образ взят создателем из книжки пророка Иезекииля (гл XVII, ст. 3) и использован в согласовании с тем значением, которое присваивают ему толкования на пророческие книжки (см. рукопись Киево-Михайловского монастыря № 422/1642, л. 177, 1500 г.): „Се глаголет Адонай господь. Орел величавый велекрил и долг протяжением, иже исполнь есть БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ ноготь, сии имат, повесть, внити в дубраву..." В истолковании разъясняется, что орел тут — знак царя: „Соколом наречет царя власти деля, старейшину бо сию птицу наричют всем птицам. Сейчас же наречет соколом Египетьска царя Уарфиса". Таким макаром, по истолкованию орел не только лишь правитель вообщем, но так может быть назван и данный БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ исторический правитель. В повести о взятии Пскова это — Василий ΙΙΙ Столичный. У начитанного создателя этой повести и в зачине плача—в вопросе Пскову о причине его скорби чувствуется литературный эталон: В „Повести о взятии Иерусалима" Иосифа Флавия (рукопись Волоколамского монастыря, № 651, л. 195 об.) создатель, после рассказа о битве за БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ Иерусалим, обращается к читателю с аналогичным вопросом: „Кто не постенет, кто не восплачет, напрасно пременениа преславиаго града этого"

Создатель Казанского летописца, следуя за библейскими предсказаниями о судьбе согрешивших городов и народов, ввел во 2-ой плач Сююн-бикс, увозимой в Москву, воззвание ее к Казани: „Горе для тебя, граде БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ кровав, горе для тебя, град невеселы" п т. д. и представил в этом плаче Казань „худенький вдовой", лишенной королевского венца и славы: „Уже бо паде венец з главы твоея, яко супруга худенькая вдовая осиротев. Раб еси, а не государь. И преиде королевская слава твоя и скончася, ты же изнемогше надеся БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, аки зверек неимущи главы" и т. д. (стлб. 82). Мемуары о былом могуществе Казани выражаются тут словами плача княгини Ольги в ее житии, вошедшем в Степенную книжку: „Где сейчас бывшая в для тебя время от времени царския пирове и величествия твоя? и где уланове и князи и мурзы твоего красования БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ и величания" и т. д. (стлб. 82—83).

Сначала XVII в. дьяк Иван Тимофеев пользовался в собственном Временнике приемом изображения страны, оплакивающего свою горестную судьбу, придав всему эпизоду соответствующую для этого писателя стилистически затрудненную форму. Рассказ о царствовании Годунова прерывается во Временнике главой под заглавием: „Плач из среды сердца глубок БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ и рыдание горко от лица града святаго великаго (Москвы, — В. А.) к способному спасти мя богу на иже мучителски мною владущаго, неже благодержавно" (стлб. 359). Плач начинается сопоставлением Самозванца с старыми „истязателями" — „Титом, Сеннахерамом, Мартинияном". Подобно им, Самозванец „бездушен же обаче озоба мя всего лукавне, яко кабан потаенно нощию от луга пришед БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ, и яко же инок дииий, пояде, сейчас же и кости ми оглода... Не о бозе, но льстивне стенку прелез, вшед в мя, запаленми множаишую часть града испепели, разорити мя тому естественно бог мой попусти, солгав убо не человеком, но богу..." (образ кабана, который „озоба... от луга пришед", встречается в БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ Хронографе в применении к противникам церкви либо страны). Потом в плаче Временника идет рассказ о бедствиях „града святаго", переходящий в обличение: „Оле неисцелному его погибелному ослеплению! Июдино подражая сребролюбия несытство!" И плач заключается выражением надежды на помощь божию: „с нами бог, иже древле от работы фараона всего избавлей Израиля, аще БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ внидеть крик мой в слуха господня" (стлб. 362).

Этот широкий плач не имеет, как лицезреем, ничего общего с причетью. В нем много литературной учености создателя — ссылок на исторические примеры, библейских цитат и метафор, умело построенных восклицаний, вопрошаний — словом всей той риторики макарьевской школы, которая вообщем видна в стиле Временника БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ.1

Не наслаждаясь вставными эпизодами, имеющими форму плача городка либо страны о собственной судьбе, российская литература уже в XVI в. придала всему рассказу о взятии Царь-града турками в 1453 г. вид плача. В редакции Хронографа 1512 г., разбитой на глапы, читается особенная понесть об этом событии, имеющая целью вызвать сокрушение БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ у читателя описанием „разорения и запустения нарствующаго града от безбожных турок" (стр. 437): „Хощу глаголати повесть, еже но точгпо человекы, да и нечюветвеннос камение и самыа стихиа творит плакати и глаголати и рыдати, горе и как досадно бы это не звучало..." Очень лаконичный рассказ о событиях, предшествовавших взятию Царьграда БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ турками, перебегает в эмоциональное изложение самого разорения Царьграда в грустное царствование „последнего Константина царя", „при нем же не веселая, но горе и как досадно бы это не звучало вси взыпаху" (стр. 437). Это изображение событий, после которых „королевство благочестивое" стало „черное и безаконное королевство", перебегает в горестные восклицания — фактически плач: „О БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ како стерпе земля такая! Како солнце сиати не преста! Како луна не преложися в кровь! Како звезды яко листвие не спадоша!"1 Следует обличение в грехах, ва которые правительство было наказано. Богатство цитат из пророческих книжек охарактеризовывает эту часть повести-плача. Любопытно, что создатель пользовался тут этим же обычным БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ образом-метафорой, который ввел и дьяк Тимофеев, рисуя разорение Столичного королевства: „виноград лицезреем есть, его же озоба кабан дивий, из луга пришед..." (общий источник обоих создателей — Хронограф).

Более развит тип такового риторического плача о судьбе страны в повести о событиях начала XVII в., которая носит полностью название „Плач о пленении БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ и о конечном разорении превысокого и пресветлейшаго Столичного страны, в ползу и наказание послушающим"—дидактическая цель создателя высказана уже в этом названии (стлб. 219—234).


bibliograficheskij-ukazatel-dekabrya-2007-g-dekabr-2008-g.html
bibliograficheskij-ukazatel-izdanij-komi-nauchnogo-centra-uro-ran-2001-2005-gg-stranica-18.html
bibliograficheskij-ukazatel-izdanij-komi-nauchnogo-centra-uro-ran-2001-2005-gg-stranica-5.html